Сергей (spupper) wrote,
Сергей
spupper

Categories:

Приложение к теме: Где прячется Абхазская Швейцария?



Мария Савченко
ПРОДАЮЩИЙ НАДЕЖДЫ
2012 г.


Мне 98 лет. Девяносто восемь... практически век. Чувствую ли я себя старой? Нет, мой мальчик, отнюдь. Бог сохранил мне память, чёткость мысли и внятную речь. Какая же это старость? Это покой. Ничто не смущает меня, не заставляет метаться в бессоннице и сожалениях. Всё уже было.

Я сижу в кафе пансионата «Мюссера». Правнуки выдумали отвезти меня на курорт моего детства. Мои правнуки заботливы и немного сентиментальны: им кажется, что старикам нужно их постоянное внимание. Это неправда. Старикам нужно внимание тех, кто в лучшие, молодые и дерзкие годы заставлял их сердца замирать и срываться в карьер. Человека, заставлявшего моё сердце вести себя подобным образом, давно нет не свете. Но остались места. Вот хотя бы Мюссера.

Я отдыхаю... теперь я отдыхаю бóльшую часть времени. Просыпаюсь, делаю нехитрую гимнастику – а иногда не делаю. Иду в душ. Затем гимнастика для лица Нади Пайо (Надя когда-то разработала её для блистательной Анны Павловой – вот кто поистине владел сердцами!) – я её выполняю, что бы ни произошло. Укладываю волосы, наношу грим (нынче принято говорить: макияж). Одеваюсь. Внимательно смотрю на себя в зеркало и спускаюсь пить кофе. Правнуки пытаются кормить меня булочками, сладкими рогаликами с маслом и даже оладьями... на завтрак! Им кажется, что я худовата. Они славные молодые люди, но булочки, рогалики и прочее – это путь к диабету, артрозу и старческому слабоумию. Нет-нет, только кофе.

Я люблю кофе. Крепкий, правильно сваренный. Дома, на многофункциональной электроплите, такой не сварить. Нужно варить на песке, очень чистой воде и в ответственно выбранной турке – не абы какой, а малой глиняной. Ещё необходимы умелые руки (лучше всего мужские) и правильное настроение. И, наконец, тонкая чашечка из фарфора. Такой кофе подавали в местной гостинице начала ушедшего века. Аромат распространялся по террасе и даже по улице, опережая молодого человека – кажется, сына управляющего, или племянника, – как охранный отряд оберегаемую персону. Кофе детства...

1912 год. Мне почти восемь лет, и в последнее моё лето перед прогимназией отец вывез нас с мамой сюда, в ещё нешумную и недорогую, но чрезвычайно полезную для маминых бронхов Мюссеру. Папа собрал разрозненные наброски учебника, над которыми намеревался поработать; мама с горничной уложили платья, шляпки и несколько дамских романов; я взяла своих кукол, небольшой запас глины – ваять, – и мы выехали. Путешествие мне не запомнилось: в дилижансе было душно, если кто-то хотел глотнуть воздуха – пыльно, железная дорога существовала только в планах, а нанимать фаэтон мой отец, небогатый учитель, счёл излишним.

Под конец, когда начались виноградники, а потом и леса, я воспрянула духом, а потому приезд наш помню хорошо. Мы подкатили к красивому особняку доктора Коварского, служившему гостиницей; нас встретил швейцар, менее чем через минуту появился и управляющий. Они проводили нас в номер. Управляющий показал нам комнаты, открыл окно в самой большой из них; принесли вещи. Номер оказался чистым и светлым, из трёх спален и общей гостиной. В моей спальне кровать была тёмного дерева, с резными столбиками и балдахином, что привело меня в восторг. Родители, видя это, тоже начали улыбаться. Управляющий был доволен и предложил освежиться с дороги. Мы сошли на террасу.

«Освежиться» в понимании управляющего оказалось – позавтракать от души. Мы завтракали, радуясь концу путешествия, измотавшего, как оказалось, не только меня, и любовались открывавшимся с террасы видом. Море притягивало наши взгляды, ветер доносил до нас его пряно-солёный запах, запах смешивался с ароматами кухни и блюд, предлагаемых нам... После обеда родители пили вино, разлитое по бокалам самим управляющим. Потом подали кофе. О, этот аромат! Кажется, мой нос зашевелился в тот самый миг, когда кофейник ещё только сняли с кирпичной плиты. Отец предложил мне: «Попробуешь, Лидия?». Я пила обжигающий кофе (только таким его следует пить), тая от восхитительного ощущения причастности к миру серьёзной, элегантной, взрослой жизни и наблюдая, как мимо террасы время от времени идут люди.

Людей было не слишком много, и впоследствии я начала выделять двоих наиболее, как мне показалось тогда, интригующих. Прежде всего, меня, конечно, занимал продавец шариков. Думаю, это были водородные шары Инграма, уж невесть как добытые и привезённые сюда... в Петербурге я их, впрочем, видела. У продавца шаров был внушительный рост, ярко-рыжий кудрявый парик и накладной красный нос. Маэстро (именно так к нему все обращались) неторопливо двигался по главной улице и на нескольких языках, как в Европе, предлагал разноцветные шарики. Публике он, без сомнения, нравился.

В первый же день папа, презрев экономию, приобрёл мне два шара: лиловый и розовый. Продавец, наклонившись ко мне с высоты великолепного своего роста, отцепил от связки шары и заговорщически шепнул: «J'espère le meilleur pour vous, petite dame! (Надеюсь на лучшее для вас, маленькая сударыня!)». Мама улыбнулась и заметила, что я, вероятно, имею успех. В продолжение отдыха мы неизменно здоровались с ним.

Другим человеком, обратившим на себя моё внимание, был мужчина лет тридцати- тридцати двух. Он, как я думаю, работал на владельца имения, господина Лианозова, – помню, что вычитала эту фамилию в газетном листке, увиденном на столе у отца: «ЧЕРНОЕ МОРЕ. «МЮССЕРА», вновь устраиваемый курортъ между Гаграми и Гудаутами, именiе А. Г. ЛIАНОЗОВА... Имеется гостиница; полный пансiонъ отъ 2 р. 50 к. въ сутки...», – вероятно, работал он по хозяйственной части. Господин Лианозов продавал здесь участки; ему принадлежала и единственная моторная лодка, трижды в неделю сообщавшая Мюссеру с Гудаутом и колонией Бела. В связи с распродажей участков в колонизированной Абхазии мой отец обронил как-то: «Не обернулась бы столь активная наша экспансия чем-либо нежелательным».

Земли Мюссеры поистине благодатны: мягким климатом – благодаря защищённости лесистыми холмами, чистотой вод – в силу отсутствия заводов, и небывалой для здешних мест влагоустойчивостью почвы, то есть полным отсутствием туманов, болот, малярии. Собственно, папа выбрал этот ещё только устраивавшийся в то время курорт из-за его бесспорной пользы для здоровья матери, ослабленной столичными миазмами, и сравнительной дешевизны, вместо обыкновенного лета в поместье под Петербургом. Эти сведения я почерпнула из разговоров родителей перед поездкой. Так вот, господин, о котором я вам рассказываю, часто куда-нибудь ездил верхом и, бывало, останавливался перекусить в гостинице. Однажды, возвращаясь с прогулки, мы застали его на террасе обедающим. Он тотчас встал и поклонился моей матери, кивнул отцу (отец сухо кивнул в ответ, мама вежливо улыбнулась). Поднимаясь на верхнюю ступеньку, я вдруг споткнулась, и он поддержал меня, подав руку и сопроводив свой жест неожиданно мягким «Mademoiselle!». Я присела, последовало краткое представление, – выяснилось, что его зовут Егор Донатович, – и мы с родителями поднялись к себе в номер.

Позднее я догадалась по сдержанным репликам папы и мамы, что сближаться с ним мы не будем в силу определённой его репутации. Господин сей поддерживал незаконные связи с супругами дачников, причём, как намекнул отец матери, с несколькими единовременно. Мама тихонько ахнула, укоризненно показав глазами на меня (я чистила деревянные стеки, сидя на ступеньках вполоборота к родителям и, конечно, поглядывая на них сквозь ресницы), и шлёпнула руку отца летним веером.

Новость, признаюсь, меня удивила. Красотой Егор Донатович отнюдь не поражал. Внешность имел самую обыкновенную; кожу, на мой вкус, излишне обветренную; глаза оттенка не запоминающегося; волосы – безнадёжно выбеленные солнцем, ибо шляп он, по-видимому, не носил, так же, как и перчаток для верховой езды: на руках его, правильной формы руках человека из общества, были мозоли. Верхняя пуговица рубашки (а то и две) была обыкновенно расстёгнута. Весь его облик словно говорил: мне не нужен никто, а если вам нужен я – просите и, может быть, вам ответят. Да и само его имя, Егор, отдавало нарочитым небрежением. Голос – единственное, что было в нём замечательного. Но ведь не может голос пленять дам настолько, чтобы пойти на адюльтер, недоумевала я, разминая кусок вымоченной глины и пытаясь воссоздать черты его лица. Уж и сама не знаю, что заставило меня взяться за эту работу. Отец – вот кто казался мне привлекательным... у моего отца, определённо, не могло быть ничего общего с этим господином.

Как-то Егор Донатович обратился к отцу, спрашивая, отчего мы не пользуемся моторной лодкой для морских прогулок, на что отец сослался на свою консервативность, несколько преувеличенную. В другой раз он спросил мою мать, не требуется ли ей что- либо в Гудауте, куда он едет по делам, – мама покачала головой, ответив «Благодарю». Что до меня, то неизменно учтивое «мадемуазель» было единственным словом, отпускаемым им в мою сторону.

Таким образом, видеть я его видела, но общения между моей семьёй и этим человеком не было, можно сказать, никакого. Отец работал над черновиками, посещал читальню (туда приходили газеты), беседовал с отдыхающими нашего круга и иногда – с управляющим о перспективах курорта и гипотетическом росте цен на участки; о строительстве электростанции для дачников и гостиницы «Вилла Роза», второй по счёту в имении; о царской политике и других вещах, интересных мужчинам. Мы же с мамой гуляли, купались, слушали ангажированный доктором Коварским маленький оркестр и, подобно большинству женщин на отдыхе, приобщались к местным сплетням, легендам – в частности, приписывающим Богородице происхождение из здешних мест, а Иверской горе скрытый ход до Храмовой горы в Иерусалиме, – и байкам о контрабандистах недавнего прошлого. Бюст Егора Донатовича, начатый после встречи на террасе, я совершенно забросила, и он успел покрыться лёгким слоем пыли.

Жизнь в имении нравилась мне чрезвычайно. К вечеру движение, свежий воздух и новые впечатления настолько переполняли меня, что я засыпала, едва успевая переступить через порог своей спальни. Шарики, розовый и лиловый, висели под потолком, и при желании их можно было достать за верёвочку. Так проходило время.

А потом мы уехали. Мне было жаль уезжать из Мюссеры, и я поделилась этим с управляющим; он, желая утешить меня, сказал, что море скоро заштормит, отдыхающие разъедутся, оркестр выступать перестанет – словом, наступит обычная южная осень. «Вы правы», – чинно ответила я, безмерно сожалея о том, что не увижу штормов. Я действительно не увидела их в тот сезон. Но, во-первых, занятия в прогимназии очень скоро оттеснили лето на второй план, а во-вторых, на нас надвигались иные штормы. Вскоре и лето в Мюссере, и воздушные шарики, и вся наша жизнь остались в невозвратной дали.

ПРОДАЮЩИЙ НАДЕЖДЫ (продолжение)
Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments